Наше творчество

Война в моей жизни. Назаркин Ю.К.

Летом 1941 года я жил под Москвой, в Томилино. Мне было тогда девять лет. Очень хорошо помню 22 июня. Это был выходной. В доме уютно пахло кофе и пирогами. И вдруг по «черной тарелке» объявляют о том, что будет выступать Молотов с важным сообщением. Так для меня началась война.

Дед за домом отрыл «щель» - легкое бомбоубежище. Будучи богатырского телосложения, щель эту он соорудил самолично, хотя было ему уже прилично за шестьдесят. А щель эта была два метра глубиной и метра полтора в ширину. Ну, и, конечно, в длину метра на четыре. Сверху её закрывал настил из бревен и земли, а внутри были устроены нары, на которых мы проводили ночь во время немецких авианалётов.  Там можно было спасаться от не очень крупных бомб и осколков.

Окна вечерами  стали занавешивать темной тканью (светомаскировка) и заклеили бумажными крестами (считалось, что они предохранят стекла от взрывной волны).

В ночь с 21 на 22 июля – первый авиационный налет на Москву. Меня разбудили, чтобы я шел в убежище. Выйдя на крыльцо, я увидел незабываемое зрелище: по небу метались прожектора, ухали зенитки и прерывисто гудели немецкие самолеты. Вот несколько прожекторных лучей скрестились в одной точке, и в ней оказался серебристый самолет. Очень хотелось посмотреть, как его будут сбивать, но меня препроводили в убежище. Там пахло сырым песком и сеном, которое было настлано на лежаки. Такие детали сохранила память о первом месяце войны.

Авианалеты стали повторяться часто. Меня и трехлетнюю сестру Ирку уже с вечера начали укладывать спать в бомбоубежище. Во время налетов мама и бабушка оставались с нами, а дед оставался снаружи – караулил, чтобы на дом не упала зажигалка (на этот случай на чердаке и перед домом были припасены ящики с песком и железные щипцы). Предосторожность эта была отнюдь не лишней: на нашей улице сгорели несколько домов.  Дед потушил несколько таких «зажигалок» при помощи песка и клещей (бомбочки эти были небольшие).

Вообще окрестностям Москвы от авианалетов доставалось крепко: не прорвавшиеся в Москву через ПВО немецкие самолеты перед возвращением домой сбрасывали на них весь свой бомбовой запас – и зажигалки, и фугасы. Так что однажды  от недалеко разорвавшейся фугаски все стекла с одной стороны дома, вместе с бумажными крестами, вылетели.

В августе 1941 г. мама решила, что нам надо уехать от бомбёжек в Озёры, которые находились в более чем ста километрах к востоку от Москвы. Это была родина моих родителей и там можно было остановиться и пережить авианалёты в домике бабушки Оли, матери папы.  Поехали вчетвером – мама, бабушка, я и моя трёхлетняя сестра Ира. Очень скоро там начались бомбёжки посильнее, чем в Томилино. Дело было в том, что немцы стали обходить Москву с юга, видимо, пытаясь взять Москву в кольцо. К тому же недалеко была расположена крупная электростанция, и она была несомненным объектом немецких бомбёжек. Немцы практиковали сбрасывание на парашютах осветительных факелов, видимо, для более точного бомбометания или, может быть, чтобы труднее было нашим зенитчикам стрелять по их самолётам. Вся местность заливалась каким-то жутковатым освещением. В общем пробыли мы в Озёрах очень недолго и в начале сентября вернулись в Томилино.

Во время нашего пребывания в Озёрах проводили на фронт  брата моего отца – дядю Васю. Он погиб, не успев прислать домой ни одного письма. Сейчас его имя можно увидеть в центре этого небольшого городка на доске «Вечная слава» с именами других погибших на войне озерчан.  

Участок в Томилино засадили картошкой. Вернее, сажали кусочки кожуры с ростками («глазки»), а саму картошку съедали. Время от времени мама, нагрузившись кое-какими оставшимися вещами, отправлялась по окрестным деревням, где выменивала вещи на нечто съедобное. Деликатесами были кисель из овсяной муки и подсушенная свекла, которую бабушка называла «цукатами».

Подспорьем была крапива, из которой варились «щи». Поскольку в самом поселке ее быстро съели, приходилось ходить за ней довольно далеко. Попутно набирали сучьев – для печки (дров-то не было).

Летом жить было можно. А вот зима 42-43-го годов была очень тяжела. Холод и голод. В школе сидели, не раздеваясь и не снимая рукавиц. Но была большая радость – победа под Сталинградом. И хотя и холод и голод оставались, все воспрянули. Это ощущалось и дома, и в школе. 

В классе выпускалась стенгазета. Ее разрисовывал Витька Скворцов, а я ему помогал, так как умел рисовать танки и Буденного на коне. Жил Витька в домике, стоявшем около пристанционной столовой. Это последнее обстоятельство, видимо, сыграло важную роль в том, что директор столовой подрядил его написать лозунги к Первому мая. А Витька привлек к этому делу и меня. Несколько дней мы возились над красными полотнищами, намечая  мелом тексты и раскрашивая буквы белилами. Видимо, творчество наше было более удачным, чем у Остапа Бендера и Кисы Воробьянинова на агитпароходе. Во всяком случае по завершении каждого трудового дня нас кормили картошкой. До сих пор помню восхитительный вкус этого блюда. Это был мой первый гонорар.

Хорошо помню первый салют в честь освобождения Орла и Белгорода (1943 г.). А потом и началось – салют, салют, салют...

Весной 45-го я жил в Москве, на Тверском бульваре. 8 мая я уже спал, когда было объявлено о капитуляции Германии. Дед разбудил меня, я никогда не видел его таким радостным: «Юрик, вставай скорее, победа!». Мы пошли с ним к Пушкинской площади, потом по улице Горького к Манежу. Радостные, счастливые толпы. Качают военных, обнимаются, смеются, поют, пляшут... Да, это был великий день.